suzemka

PHIL SUZEMKA

Life Counted In Nautical Smiles


Previous Entry Share Next Entry
suzemka

ТИРЛИЧ. Часть Вторая




...Из наших туда почти никто не совался. Даже лесник Петька обходил Лешачьи Ключи стороной. А было Петьке за пятьдесят и лес он знал, как свой огород.

Приезжие, те иногда, наткнувшись на чернику, которой как оспой были покрыты зеленые кочки, крякали с досады на берегу, но мало у кого хватало смелости сделать шаг-два по трясущейся поверхности болота, да ещё глядя на то, как взлетают вверх, размётывая жидкую черную грязь, светлые фонтаны холодной воды.

Бабки на хуторе, узнав, что леспромхоз начал вырубку у самых Ключей, неодобрительно качали головами в белых платочках, раздумчиво утирали сухонькими пальцами свои сиреневые губы, но путём ничего не говорили. А вот кто действительно напугался, так это Мишка Грабка.





***

...В двадцать каком-то году Мишка с наганом заявился на хутор созидать новый мир. Он сколотил из хлопцев ячейку и, то ли правда от желания созидать новый мир, то ли с большого Мишкиного ума, ячейка первым делом развалила хуторскую церкву. Мишку, понятное дело, прокляли, чего он, видимо, и добивался.






Говорят, когда ячейка ломала церкву, среди онемелых от ужаса хуторян стоял и пастух Конома, Мишкин одногодка. Стоял, говорят, да посмеивался. Наладились уже было проклясть и его, да вовремя вспомнили, что лучшего пастуха не найти.

Да и к тому ж Конома, отсмеявшись своё, от Грабкиного предложения поступить в ячейку отказался вдруг наотрез. Мишка с неделю ходил вокруг церквы, пиная развалины, а вскоре объявил, что ячейка для пользы нового мира будет осушать Лешачьи Ключи.

Конома уже не смеялся. Что-то буркнув, он кинул на плечо кнут и ушел за стадом в лес. Грабка, малое время спустя, схватил лопату и пошел намечать канавы. А вот что было дальше, непонятно. Говорят, Мишка вернулся с Ключей только на рассвете. Утренний туман гнул к земле траву, а в кувшинах, развешанных по плетням, зябли жуки. Мишка не свернул к себе в хату. Он дошел до разваленной церкви и остановился.

На хуторе скрипели ворота, в тягучем воздухе звенел рожок Кономы и сонные коровы вяло тянулись к лесу. Старухи, выгнав коров, бросали хворостины и тянулись к Мишке. Конома, не оглянувшись, ушел за стадом, и только когда утонул в орешнике звук пастушьего рожка, Мишка развернулся и направился к дому. Старухи,
чуя нутром близкое чудо, заранее, с любопытством, крестились.

- Простите меня, бабки... - только и сказал Мишка, проходя мимо них.

А после этого никаких заявлений, равно как и объяснений по поводу уже сказанного, от него больше не поступало. Наган, может, заржавел, может - пропал, ячейка развалилась быстрей, чем церква, а богу бабки стали молиться ещё усерднее, хотя и с недоумением.







Мишка Грабка оклемался только к индустриализации. Правда, сам он уже новый мир не строил, а собирал по хутору разный железный лом и свозил его на тележке в Сенчуры, где этот лом за каким-то чёртом принимали по разнарядке. И даже когда в Сенчурах появился колхоз, Мишка, отогнав на общий двор свою козу, сам в колхоз, сказавшись припадочным, не записался.

Агитировали его несколько раз. Даже матрос какой-то приблудный приезжал, непонятно с какого моря. Соблазняя колхозными прелестями, матрос почти уговорил Мишку, каб не сказал самого главного, пошутив, что, мол, вон даже беднейший пастух Конома колхозником стал, стало быть надоело человеку с лешаками коров пасти. Беднейший пастух стоял рядом и сознательно кивал.

Это-то Грабку и подкосило. Вытолкнул он матроса из хаты, плюнул в Коному и сам через окно утёк. Матрос уехал на своё непонятно какое море, а на Грабку махнули рукой. Жил он, можно сказать, христа ради, только вместо еды выпрашивал у людей всякие железяки.

...А Конома исправно пас коров до самой войны. Если кто у него спрашивал про Ключи, пастух лениво отбрёхивался, сообщая и без того всем известное: что, мол, живут в болоте лешаки, и что именно они управляют ключами по своему усмотрению, то, чтоб попугать народ, а то так - позабавляться.







Когда немцы взяли Старую Гуту, Конома закинул свой кнут и, надев новые лапти, отправился к партизанам. Другой обуви, кроме лаптей, он не признавал и сапоги надел только раз, в сорок девятом году. Грабка с хутора тоже исчез и объявился в Севске, где определился в полицию. Это была его предпоследняя попытка построить новый мир.
 
Потом война кончилась, Конома сплёл себе новый кнут и погнал в лес двух оставшихся коров. А Мишка вернулся только в пятьдесят седьмом по амнистии, прозанимавшись на этот раз новым миром целых двенадцать лет, правда, уже не по своей воле. Больше он им не занимался, разве что помогал восстанавливать страну, собирая свои железяки.

...Колхоз крепчал, скотины на общем дворе прибавлялось, Конома был бессменным пастухом. В сорок девятом его неожиданно вызвали в район. Вернувшись оттуда, Конома, стесняясь, выпросил у моего деда пару сапог и скрылся. Как вскоре выяснилось, Конома отправился в Москву, где сам товарищ Калинин прямо в Кремле вручил пастуху боевой орден и грамоту
«Почётный Чабан».






Такого события на хуторе никто не ожидал. Правда, и до того, и после, разные дела, всемирно прославляющие как хутор, так и Сенчуры, всё же периодически происходили.

Например, совершенно достоверными были сообщения о том, что наступавший Наполеон Сенчуры так и не взял, или что, скажем, ровно через сто пятьдесят лет после исторического поражения Наполеона под Сенчурами хуторской гармонист Петька Сивый женился на Людмиле Зыкиной.

Впрочем, что касается Наполеона, то неизвестно, собирался ли он вообще штурмовать Сенчуры. Может, маршалы отговорили. А что до Зыкиной, то хоть Петька Сивый и приезжал после своей знаменитой женитьбы на хутор ещё раза три, но всегда почему-то без красавицы жены. И получается, что за все восемьсот лет существования хутора прославил его именно Конома.

...Приехав из Москвы, Конома оставил орден себе, а грамоту снёс на общий двор, в правление, где её вставили в рамку и повесили на видное место. Никто на хуторе не знал, что такое
«чабан» и решили, что это, видимо, сильно знаменитый партизан. К тому ж, всем было известно, что партизанский разведчик и проводник Конома за всю войну так и не взял в руки никакого другого оружия, кроме старого ножа, да и то, чтоб резать огурцы да сало.

Сапоги, в которых Конома обнимался с товарищем Калининым, дед повесил в хате на стену и больше не надевал.







Никто так и не понял, отчего Конома умер. Как интересно заметил мой дед, «Конома рос бодрым стариком». Это точно.

Однажды вечером он пригнал стадо и направился к хате Грабки. Мишка ковырялся у плетня со своим железом, прикидывая, что оставить в хозяйстве, а что сдать по твёрдой цене государству. Весь хутор смотрел за ними, потому что с последнего их разговора прошло уже как-никак уже пятьдесят лет.

Говорили они долго, потом Конома, махнув Мишке, направился к моему деду. Они выпили горелки, долго сидели при лампе, тихо переговариваясь, потом вышли за ворота. Дед обнял Коному, и тот, развернувшись, легким пастушьим шагом двинул к себе домой.

Ночью Конома умер. Ни мой дед, ни Грабка на похороны не пришли.

...А через год, на поминках, лесник Петька, упившись до синего вида, собрал вокруг себя старух и утверждал, что, мол, видел, как сидел раз Конома посреди болота на кочке с лешими, кикиморами и прочей дрянью, и ел с ними чернику. И что было это всё в ночь на Сдвиженье.

Не скажи Петька про ночь, ему б, глядишь, и поверили. Но он сказал, и вредные наши старухи, разом загомонив, как дважды два доказали леснику, что он брешет, ибо какой дурак ночью пасёт коров, а раз дед был пастух, то чёрта ли лысого ему ночью в лес таскаться, коль он в том лесу и так день-деньской комаров лупит.

Потом припомнили и то, что сразу после войны деду в Кремле вручали орден, и что, мол, не станет человек, который в сапогах товарища Калинина обнимал, ночью по болотам чернику жрать со всякими сволочами. Петька ещё пытался что-то доказать, но опытные наши бабки быстро его засыпали, заставив описать хотя б кикимору, не поминая про остальных.

Говорят, Петька описал такой странный подвид кикиморы, что бабки долго сначала хохотали, а потом сурово заявили, что ни одна из них таких кикимор не упомнит, и что, мол, в этом-то они смыслят получше Петькиного.

- Ага! - сказал Петька. - А пятнистых оленей вы упомните? Упомните?! - нет! А теперь их по лесам - пруд пруди.

На это ему опять же было заявлено, что пятнистых оленей к нам завезли в шестидесятых годах по решению государства, и что упаси его, Петьку, бог сказать где-нибудь, будто советское правительство завозило к нам когда-либо кикимор.

В общем, заклевали лесника. Обиделся Петька, вдарил соплёй оземь да и пошел прочь. И про тот случай с пастухом больше не заикался.
..







***

… Треск и завывания какого-то неведомого мотора вырвались из-за околицы и, нарастая, понеслись в сторону нашей хаты. Пока я гадал что же это может быть, неведомый агрегат, судя по звуку, докатился до самой нашей калитки и заглох. Через минуту в щель между дверью и луткой колуном воткнулась Ванькина башка.

- Здоровтя! – сказал пионер.
- Я один, Вань,..
- Ну, драстуй тогда!

Он сел на табуретку и засунул под нее ноги.

- Ну? – спросил я.

- Жалиться буду! – радостно объявил Ванька. – Меня, Сань, другий раз с пионэров попёрли!

- Не «другий», а «второй», - поправил я. – Когда ж ты у меня по-русски говорить-то будешь?
- Ну нехай себе «вторый»! – отмахнулся Ванька. – Главное ж дело – попёрли!
- А за что хоть?

- Дак… - экс-пионер пожал плечами и какое-то время, скособочившись, пялился под печку. – Такая моя, Сань, доля, видать, политическая! Ты сам гляди: у хтибрятах я, может, дён десять только был, шоб не сбрехать. Бо, кажуть, який с тебя хтибренок, когда ты пьяница последняя!

Ну то – нехай, то я не считаю. Можно сказать, сам виноват. Матка картохи копала, я прибегаю, кажу: «Мам, пить хочу!». Яна каже: «Сыночка, я сёдни по воду не ходила. Ты там глянь в сенцах, на лавке вядерце, в ём бражка свежая». Ты, каже, хлебни с пол-черпачка, да и беги себе до школы. Учись, каже, дитёнок,  умный будешь!

Ну и что ты себе думаешь? Прибегаю до школы, яны кажуть – бач! хтибренок упился! Я говорю, отчепитесь, Потяпкина кобеля на вас нема! – либо вы пьяного человека никогда не бачили?! Ну и не приняли…

А в третьем классе давай всем галстуки вязать, мне кажут: «Значок где?» Я говорю: «Глянь, вы даёте! Я ж у хтибрятах десять дён был – с откудова у меня значок?!» Ну и обратно попёрли. А тым годом всё ж таки втихоря приняли. Ну, было, думал, насовсем. И что ты себе думаешь? Сёлето упёр я в колхозе пускач с трахтора, с батькой покумекали, колёсы с детской коляски, руль с велика, ну и ездию. Только заводится с толчка и тормозю ломиком…

- Ты на нём, что ли, приехал?
- На ём! – гордо сказал Ванька. – Глянь в окно.

Перед домом стояло нечто приземистое, с фигурным цинковым корытом на кривых колесах. Из корыта действительно торчали ржавый руль и лом. Сзади свешивался пусковой двигатель от МТЗ-80.

- Добрая машина! - сказал Иван. – К лету поплавки поставлю, нехай и по воде бегает.
- Ну и? – спросил я, задвигая занавеску. – Дальше-то что было?

- А! – спохватился Иван. – Ну и, чуешь, приехал я на ёй вчера до школы. А председатель дружины меня углядел и кричит: «Гля, який бюрохрат завелся! Все пионэры пешком, а этот аж на колесах!» Ну и приводят же всех на собрание, кажут: «Ященков, мол, бюрохратом заделался. Сейчас на машине приехал, а годов через пять захотит государством управлять. Шо вы на это себе думаете?! Вот, мол, нехай ён сам объяснит, с откудова такой прыткий взялся».

Я им: «Потяпкина кобеля, кажу, на тое государство нема! Ну який с меня бюрохрат?!» Тут, Сань, шо началось! Председатель и так психованный, а тут совсем оглумел, орёт: «Мы, мол, сейчас, всей дружиной проголосуем, дак тебя за такие слова, шо ты на страну Потяпкина кобеля спускаешь, в тюрьму и посодют!» Прямо страшно!

Обрез мой вспомнили. Кричат, сдавай обрез, а я тоже не даюсь: кажу, нападут на нас китайцы, хто вас, глупяков, от их спасет, если на хуторе ни одного обреза нема, а тых китайцев, может, сто миллионов штук набегит?! Ты шо себе думаешь?

- Про китайцев?
- Про всё. Про тюрьму тоже. Посодют, не?
- Ну не знаю…
- Я, Сань, сам не знаю. Хотя, конечно, и могут. Я уже матке сказал, если что – я в лес утеку. А обрез под яблонкой закопал. Имей в виду. Я к тебе через то и приехал…






***

… Ночь. Синий паук тяжко переваливается на черных толстых ногах, лениво ползет по заметенному полю. Далеко, на сугробе сидит сорока, беспокойно таращится на паука одним глазом: съесть? не съесть?..

На очередном перемете паук хрипит, вхолостую скребет ногами в сугробе. Сорока радуется. Но паук непрост: отползая назад и снова разгоняясь, он рывками продирается сквозь сугроб и вываливается на чистое поле. Сорока пугается, делает два скачка в сторону и, растворяется в черной ночи.

Паук устало ползет дальше, осторожно нащупывая пропавшую под снегом дорогу. Синий паук – мой тягач. Над полем сонно покачиваются длинные лучи его фар. Цепляясь брюхом о снег, он будто бы пережевывает его, оставляя за собой две длинные паутинки колеи. Так и кажется, что потяни за эти ниточки – и вырвешь тяжелый «Урал» из снега.

Но это - путь назад, и синий паук, продираясь сквозь февральскую метель, ползет вперед, к дому.

Лучи, качнувшись в очередной раз, мягко опустились на одинокую черную фигуру, бредущую по обочине. Нахлобученная ушанка, зябко поджатые локти. Пора тормозить…







- Во, спасибочки, земляк! А то, было, думал, - не дойду. Лесник я. До хатки докинешь?

Вот те на! – Петька! Меня он еще не узнал: ослеплен фарами, а в кабине темно, только приборы светятся тусклым зеленоватым светом.

- Докинешь? – снова спрашивает он.

Я киваю и вскоре мы сворачиваем на лесную дорогу. На кочках кабину потряхивает. Он держится за ручку и клацает зубами от холода, ежится. Я протягиваю руку к тумблеру отопителя и добавляю тепла. Взвывает вентилятор, по ногам тугими струями идет горячий воздух.

- Во, спасибо! – радуется Петька. – А то, глянь, якие завирухи: двое штанов не спасли! Это ж я на свадьбе гулял, чуешь? Племянника пропивал.

- Как невеста? – спрашиваю я.

- А! – Петька отмахивается. – Шо сейчас за невесты! Ни рожи ни кожи – одно образование. Кому яно надо, тое образование?

- Наша хоть? – продолжаю я. – Хуторская?

- Куда! – смеётся Петька. – Теперь же у их как? – хоть и кривое полено, а с-под Брянска! Невесты, тоже ж мне! Ни картохи почистить, ни куренка общипать. Рожать – дак и то в больницу возют. А меня вон матка покойница на печке родила, семимесячного. Меньше чугунка был! У сеструхи, говорят, у младшей, с куклы платья сняла, я в том платье до года сидел. И во здоровый, ничего!

- А племянник-то как?

Согревшись, Петька оживляется и, в благодарность за то, что я его везу до самой хатки, бойко ведет разговор:

- Да ён у нас и сам, знаешь, хлопец непутевый. Люди правильно говорят: який ехал, такую и посадил! Сам-то женатый, не?

- Холостой.

- И правильно! – Петька откидывается на спинку, снимает шапку, кладет ее на колени. – И правильно, успеешь! С откудова сам-то?

Я вместо ответа включаю плафон, и в кабине становится светло. Петька смолкает, напряженно смотрит вперед за стекло, руки мнут шапку.

- Выключу пока, мешает, - говорю я и отключаю освещение.







Скоро поворот на Ключи. Петька по-прежнему молчит, пытаясь незаметно открыть дверь.

- Шею свернёшь, - предупреждаю я.
- Высади! – просит Петька.

Не отвечая, я прибавляю скорость. Расшвыривая всеми шестью колесами снег на повороте, тягач пролетает мимо Ключей и идет к хатке. Петька тяжело дышит. Я бросаю на него короткий взгляд. Даже в почти полной темноте видно, как поблескивает пот у него на носу, как шепчут что-то губы, как будто сейчас что-то скажут. Но Петька молчит.

Машина выходит из-под елей и, скрипя по глубокому снегу заблокированными тормозами, резко останавливается на поляне, метрах в десяти от хатки. Я снова включаю освещение кабины.

- Вот что, дядь-Петь! Давай-ка мириться. Сам видишь: мог бы и на Ключи свернуть. Не свернул. Так что…

В бледном свете плафона видно, как перекатывается кадык на Петькиной шее, как топорщатся на ней седые волоски. Он сглотнул обидную слюну, дернул ухом, хмыкнул.

- Прошла нога-то? – спрашиваю я.

- Прошла, - вздыхает Петька. – Башка во не проходит с тых Ключей. Глумею, видать. И не верит нихто…

- Я верю.

- Ты! – горько усмехается Петька. – Ты б еще не верил!







Петька лезет в карман за мокрой, размятой пачкой «Примы».

- Ну ладно, закона против нечистых нема. И хрен с им, с законом. Ён, говорят, по физике не положен. Но мелиораторы ж ёсть! Ёсть, не? Могли б и осушить Ключи. Не осушают – ладно! А в страхе жить? Глядеть как яны там чернику кушают? А? То как?

- Ты про Коному, что ли? Не любишь покойников? – улыбаюсь я.

- Боюсь, - признается Петька и неожиданно добавляет, - живых особенно…

- Ладно, дядь-Петь, - соглашаюсь я, - то у тебя свои дела. Ты б лучше сказал, отчего тебе бабки наши не верят?

- Я знаю? – равнодушно пожимает плечами Петька и отворачивается к окну. – Ладно, я еще не всё кажу. Тут пожить, дак…

- Но ведь не может быть, чтоб только ты да я их на Ключах видели!

- Коному – токо я.

- Да и чёрт с ним, с Кономой! Меня ты там тоже видел. А вот лешие-то? Ведь все ж про них на хуторе талдычат, а скажи кому – тебя вон засмеяли…

Петька кривит губы:

- Завидуют бабки. А шо! Лешаки ж на демонстрацию не ходют, правильно, не? По хутору тоже бегают не каждый день. Вот тут бабкам и завидно. Слыхали-то все, говорят все, а бачить – дак это один-два! Во так… А у меня работа такая – как в тюрьме: тут Ключи, там – Горемля.

- Хорошо, - киваю я, - согласен. Завидуют бабки, не знают. Но хоть кто-то ж должен про Ключи знать больше нашего с тобою?

- А як же ж! – ухмыляется Петька и ухмылка тут же сходит с его лица. – Токо ты меня не пытай – хто. Я боюсь. Веришь, хлопец, боюсь! Мне застрелиться легче. Обрез в рот – мозги на стенке, а так… Ну вот шо я тебе скажу? Не! Извини…







Я задумался. Получается, что Петька такого человека знает. Кого же? На хуторе болтают про ведьм, но ведьма не ветеран – по удостоверению не проверишь. Да и после легенд о Кономе особо-то и не поведьмачишь. Квалификация у нынешних уже не та: скажем, тетку иссушить, скотину извести, или печку громом развалить - это они, конечно, мастера, а на сильные дела их и палкой не выгнать, не тянут ведьмы.

Так кто же? Ведь не Мишка же Грабка! Значит, точно, - Конома. Кому ж ещё?!

- Вот что, - говорю я леснику, - лешаки у меня в руках, ты сам видел. Если я того человека найду и договорюсь – твоим страхам конец. А я найду и договорюсь, не сомневайся. И лучше, чтоб я договорился в твою пользу. Тебе ж и лучше. Вот и думай!

- Другой на мою голову, - буркнул Петька. – Шо ж вы все!... Хоть, правда, по обрез иди! А шо ж лешаки-то твои тебе не скажут? А?

- Не их это ума дела, - отвечаю я. – Да и что они скажут? Адрес, что ли? Имя, паспорт? Откуда им там, на болоте, знать…

- И то, - соглашается Петька. – Личный состав у вас начисто глумной!
- Ну так что? – напоминаю я.

Петька покачал головой:

- Не знаю, не знаю… А ну – не договоритесь вы с им?

Он разводит руками:
- Хотя ж мне теперь - шо так, шо так… Всё невыгодно! Бачишь, шо выходит?

- Кто? – перебил я.

…И Петька решился.

- Гляди сюда! – торопливо, будто боясь передумать, проговорил он. – Помнишь, шо я бабкам про Коному-то казав?

- Что видел его?
- Да бачил - не бачил, тоже делов! – отмахивается он. – Когда было-то, помнишь, не? Когда он помёр?
- Не помню. Вроде, весной.
- На Выгонщину, правильно.
- А Выгонщина у нас… это в начале…
- На шестого мая, правильно!
- Ну?
- Шо тебе – ну! А бачил я его когда?
- Ну за год до того, когда! Или за два…
- На Сдвиженье, в сентябре.
- Двадцать восьмого.
- Ну!?
- Ну вот шо ты мне опять – всё ну да ну!
- Так сам толком говори! Не понятно ж! – видел да видел, а что хоть видел-то? Как он чернику ел?
- Ну.
- Что ну? В сентябре?!
- Угу.
- Чернику? – недоверчиво покосился я.
- Если б брехал, шо получше б придумал, - обиделся Петька. – Лесник я или шо тебе?







Я закурил, вспоминая все, что знал про Коному. И сразу же вспомнил тот странный случай, о котором до сих пор говорят на хуторе очевидцы. Это тоже было на Выгонщину.

Бывает, что коров первый раз после зимы выгоняют в лес и раньше, и позже шестого мая. Но пастуший праздник – Выгонщина, день первого выгона, - он всегда шестого. Никто не помнит, чтоб Конома праздновал свой день рождения. Неизвестно даже, был ли он у Кономы. Но Выгонщину он чтил. И умер он тоже шестого мая, предсказав день своей смерти лет еще за десять до того и тоже на Выгонщину.

Тогда мужики собрались у него в хате. Конома только что первый раз в том году пригнал из лесу коров. Он умывался из бочки во дворе, не обращая внимания на сидевших по ободу бочки лупоглазых и оттого, казалось, восхищенных мокрым пастухом лягушек. Мужики – кто сидел в хате, кто передыхал, куря и почесываясь, во дворе на лавочке – ждали, когда пастух кончит мыться и сам нальет первый стакан.

Мылся он долго. Бабы, наварив и нажарив чего положено, расставив все на столе, ушли. Наконец Конома, вытираясь, вошел в хату, повесил на гвоздь в сенцах кнут.

- Ты не залился там? – шутя спросил кто-то из компании. – Всю воду, глянь, с кадушки вычерпал!
- Воды жалко? – заинтересовался Конома.
- Да не жалко! – отмахнулись мужики. – Садись, хреста на тебе нема! Все жилы вытягнул своим плесканием. Наливай!

Чёрт знает, что на него нашло!

- Наливай, кажешь? – с еще большим интересом переспросил Конома. – Налью!
- По полной! –  крикнул кто-то, не подозревая, к чему это приведёт.

Тут Конома огляделся, быстро сгреб всю постель с кровати и, перекинув ее повыше, на лежанку, вернулся к столу.

- По полной! – сказал он.

И, как часто вспоминали люди, вроде бы добавил: «По окна!» Хотя, может, всё это придумали уже потом.







Четверть прошла круг стола и вернулась к хозяину. Мужики выпили, потянулись к салу, к соленым огурцам, к картошке в большой миске. Кто-то первым почувствовал неладное и глянул под стол.

Меж щелей в полу быстро прибывала вода. Никто не мог сдвинуться с места. С вилками, с кусками сала, с надгрызанными цыбулями и со стопками мужики пялились под стол. Конома налил всем ещё по разу и спросил:

- Ну как, хлопцы, другую по полной?

Вода прибывала. Из-под кровати тихими грязными лебедями выплыли старые лапти хозяина. Из-под печки поплыли щепки, растопочная береста, мусор. Свалился в воду кусок штукатурки со стены…

…Через дорогу, на крыльце нашей хаты сидел мой дед. Единственный друг Кономы, он не любил посиделок. С Кономой они, бывало, выпивали, но всегда только вдвоем, и, по хуторским понятиям, так ни разу толком и не напившись. Деда мужики звали к Кономе, но он отказался. Сидя на крыльце, дед точил нож. Держа оселок, он гонял ножик туда-сюда, иногда зыркая в сторону хаты дружка.

Те, кто сидел в тот раз у Кономы, - а сидело там тогда пол-хутора, - утверждали, будто пытались выскочить из-за стола, да, мол, ноги не слушались, отказали вдруг.  Конома на следующий день сказал, что никакого колдовства с его стороны не было, просто не рассчитал крепость самогона, и что, мол, гости перепились, да и всё тут.

Говорили, когда вода залила кровать, поднялась до стола и широкими водопадами начала выплескиваться через подоконники на улицу, Конома, будто бы, оглядев собравшихся, буркнул: «Шли б вы, хлопцы, по хатам. Глянь, якое тут безобразие!»

Безобразие делалось замечательное.  Люди на хуторе видели, как мокрые мужики вылетали со двора пастуха и бежали в разные стороны, шлепая по гнавшимся за ним ручьям.

Когда все разбежались, со двора вышел Конома, сел на лавочку у калитки, и негромко сказал через дорогу деду:

- Выпьем, Егор?
- А ты, я гляжу, - сказал дед, отложив оселок и ухмыляясь, - в хате прибрался?
- Полы помыл, - весело кивнул Конома.







…Но про этот случай знали все. А вот Петька знал что-то другое.

- Ну так и чего там всё-таки с черникой-то? – спросил я.

- Да ничаго! – хмыкнул Петька.

И вяло, глядя не на меня, а в окно, проговорил:

- Помёр Конома на Выгонщину. А бачил я его на Сдвиженье. Понял, не? Я ж бабкам главное-то не сказал! – шо ён сперва помёр, а потом я его на Ключах встречаю. Во так во! Ён и ёсть той человек, хто все знает… Если человек вообще.

- А я это знаю уже, - спокойно сообщил я. - Не удивил. Я его тоже видел.

Петька посмотрел на меня. В свете фар высвечивалась его хатка. Он еще какое-то время сидел, поглядывая то на меня, то на собственный дом. И, только взявшись за ручку двери, решился:

- Ну, раз бачил да знаешь, я тогда тебе и главное скажу... Оно страшней. Конома там начальник, не Конома, - то я не знаю. Другое ёсть. Ты, хлопец, знай: ты шукаешь там, где пусто. А у нас с тобой не только Лешачьи Ключи. Ключи — ну шо, Ключи?! Лешаки вон и так по всему лесу... Я б и не спугался б их. Другое тут. Тихие они были, пока грохот не начался, чуешь, к чему я?

- Грохот? - спросил я.

- Ну, як шум такой. Як стукотит шо-то. То нема нечего, то начинается. Столько годов не было, а, слышь, опять началось. Мне, - я совсем пацан был маленький, - мне про это старики говорили. И всегда оно к беде. То к войне, то к мору какому, то ещё к чему...

- Так, а что грохочет-то?

Петька оценивающе глянул на меня и негромко произнёс:

- Бесов Млын ожил. Теперь жди беды...

- Бесов Млын? Чёртова Мельница?! - не понял я. - А это еще что такое?! Я вообще про это не знаю.

- А то б тебе знать! - сказал Петька. - С откудова тебе!
Сам теперь шукай. Я тебе не подмога. Я уже и так богато тут наплёл. И ни в жизнь бы не сказал, если б с таким страхом в одиночку было б можно.  Не выдавай меня, хлопец, Богом прошу. И сам стерегись. Млын — ён то ёсть, то нема яго. Как под землю проваливается! Понял? Гляди, який у нас треугольник получается: от тебе тут - Лешачьи Ключи, от так-то во — Волков Загон, а вот гдесь-то во тута во — Бесов Млын. А мы - в серёдке. Шукай. Тем более, я бачу, тебе совсем жить надоело...


...to be continued...


Tags:

  • 1
Конечно я понимаю, что по жизни Оков не бывает. Сплошные неОки и неОкеи.
Но так хорошо , что хочется читать и читать...

Нетопырика пушистого куда дел?
Надеюсь он еще появится.))

Появится. Пасиб!

Как ярко и образно. Живая речь!

Ну, у вас, наверное, все-таки по-другому говорят

У нас - по-другому, но у моего папы тамбовские корни. Очень была заметна разница.
Я в детстве туда часто ездила, а детишки переимчивы. Вот над моим выговором смеялись и там, и тут.. после возвращения. ;)

читаю буквально почти проговаривая каждое слово - так всё самобытно... Дальше, дальше!!!

Хорошо, что я еще отказался от того, чтоб расставлять наглухо перепутанные ударения этого диалекта моего волшебного детства. Да и половину слов в речах персонажей поменял. Сейчас там так почти не говорят. Но я запомнил

С нетерпением жду продолжения!

Постараюсь. Главное - черновики найти. Записывал за стариками, которых уже нет

ого. ВОт это память. Респект.

и уж, пожалуйста, не тяните с продолжением! :)

I'll try to do my bloody best when checking for the hell-knows-where-got-lost draft notes )))

берёте носовой платок, привязываете его к ножке стула тремя узлами, при каждом приговаривая: "шишок-шишок, поиграл - верни на место".

работает железно!

я пользуюсь ленивым вариантом, без платка, просто говорю: шишок-шишок, поиграл - верни на место, или подскажи, где лежит.

удачи!

"чёрт-чёрт, поиграй да отдай"
до сих пор помню, как бабушка моя приговаривала в поисках чего-нибудь...

большое спасибо за прекрасный вечер в обнимку с вашим текстом!
пойду к себе, ссылочку на вас дам :)

Ну, если не страшно...)))

испугаться не успеваю, наслаждаюсь текстом :)
только понять не могу, что за места. рядом с Украиной? в речи ваших героев слышится суржик, но очень отдаленно.

Около 7 км через лес до ближайшего украинского хутора. Самые стрёмные заросли Брянских лесов

а, ну тогда без партизан не обойтись :)
жду продолжения :)

Ну - могёшь !!! Взахлёб читаю . Про оселок - сильно . Вроде мелочь , а ведь и не мелочь вовсе ...И спросил - негромко .... Круто , Фил , еще хочу !!!

Будем смотреть, Андрюх )))

"... вдарил соплёй оземь ..." - прям вижу сие действо!

Я этому искусству даже обучался

Я тоже умею :о)
Когда бегаю, иногда приходится "ударять".

М-м-м... ну прям взяли в оборот, не оторваться теперь ж!

От слова "оборотень"...

Кстати, да. Колдовство тут замешано, сто пудов :)))

где то юмор,где то суть!
слов не подберу,не как!
Спасибо!

  • 1
?

Log in

No account? Create an account